Репертуарный листок, июль 1973

»! кш а!]1 щда"1 |!Новосибирская обл. АРНЫЙ ЛИСТОК В п о м ощь коллективам х у д о ж е с т в е н н о й с а м о д е я т е л ь н о с т и № 2 (81 ) . Июль 1973 г. Цена 3 коп. ОБЛАСТНОЙ ДОМ НАРОДНОГО ТВОРЧЕСТВА УПРАВЛЕНИЯ КУЛЬТУРЫ НОВОСИБИРСКОГО ОБЛИСПОЛКОМА. Е. СТЮАРТ ) / Ж е н с к и е р у к и Все, что связано с жизнью, Тревожной и милой, От минуты рожденья До самой могилы, В се , что вечно и ценно, Как сквозь сердце Вселенной, Через женские руки прошло непременно. И смотрю я на эти усталые Руки, Вспоминая их радости, Вспоминая их муки: Не по силам работу И о милом заботу, Только их не жалею в душе отчего-то. Да, они перстеньков золотых не носили, На картофельном поле Шершавыми были, И знавали мозоли, И сжимались от боли, Опускались от бабьей, от вдовьей недоли. Клали прочный кирпич на лесах новостроек, Принимали Зв е зду Золотую Героя, И мужали в печали, И с победой встречали, И в беде , и в страде Всю страну выручали. Им знакомо тепло испеченного хлеба, Первый трепет ребенка, Увидавшего небо, И желанный от века Мирный труд человека, И могучие ритмы наступившего века. Знают верность в разлуке, Знают творчества муки Эти женские слабые, сильные руки. Открывается настежь Их доброю властью Все, что в жизни зовется И миром и счастьем! Л. РЕШЕТНИКОВ Думал , много знаю о Сибири Думал, много знаю о Сибири! родина моя здесь и родня. Земляки мне крепко пособили, человеком сделали меня. Ветром, как тайту, меня ломало, руку мне оттягивал топор. Думал, много знаю ,— вышло мало, очень мало знал я д о сих пор. Мне Сибирь такое показала, так меня однажды позвала! Нет, не показала — приказала, и не позвала, а призвала. Вам такие дали и не снились. Над палатной — тоненький дымок. Там уж е и люди потеснились, чтобы рядом я работать мог. Здравствуй, Братск1 Прими меня в ученье, приобщи к свершениям своим. Мне не надо выше назначенья — быть великой стройки рядовым. Встать у транспортера, у опоки, с мастерком подняться на леса, чтобы о делах своей эпохи говорить от первого лица. С Т И Х И И Х Л Е В Рабочим совхоза «Первомайский» Новосибирской области. Отколосилось, откосилось лето. И вот, звеня поддужным бубенцом, Вдруг гости из совхоза к нам, поэтам, Нагрянули, Стоят перед крыльцом. Гостям — привет! И раздаются тосты З а землю и за пахарей ее. Сидим в ряду и мы, и наши гости. Беседы главной ищем острие. Два скотника в костюмах из бостона, При галстуках моднейших — на подбор, Закусывают, ) 'Ю М 0 К тонким звоном Поддерживая тонкий разговор. Доярочка в нейлоновом платочке И о сумочкой, свисающей с руки, Словечко вставит, как поставит точку В конце определившейся строки. Ну, что ж, и мы, поэты, держим форму, Мостим — родились тоже не вчера — Под каждый тост идейную платформу Насчет союза плуга и пера. Но вот средь пира встал он над застольем, Одни 113 них. И смолкли мы, тихи: — Наш хлеб — тот хлеб, Что на столе и в поле. Ваш хлеб — стихи. Прочтите ж нам стихи... И сел. И тут увидел я впервые, На фоне опустевших скатертей, Как положил он руки, налитые Усталостью от пальцев до локтей. Его почти негнущиеся пальцы Напоминали корневищ клубки. И край стола, казалось, прогибался Там, где лежали эти кулаки. Так вот он, вес привычного понятья: «Насущный хлеб — горячий пот лица». Сидит девчонка в подростковом платье, А руки — словно гири из свинца... Так дай же мне, судьба, не рифм бряцанье — Позволь постичь глубины бытия, Чтоб стал мой стих насущным, Как дыханье, Как этот хлеб, Который р еж у я. Л. РЕШЕТНИКОВ В цветах ли, в лесах ли от века, В снегах или в росном дыму, Земля — колыбель человека — Ревниво служила ему. Поила его, и кормила, И прятала в лоно свое, И вырваться не было силы Из вечного плена ее. А прямо над крышей дырявой, Когда угасали костры, Сияли в туманной оправе Далеких созвездий миры. Тревожное пламя пожаров Сквозь космос улавливал глаз. Легенда о жизни Икара, Наверно, вот так родилась. А время, меж тем, наступало, С т у ч а л о , к а к в б е р е г ■ * прибой. И не было только начала, Что сильных ведет за собой. И все же армейский поручик Над лугом, за Царским Селом, Дерзнул, развернувшись, до тучи Дотронуться шатким крылом. Пускай до победы не близко — Паденье, и пламя, и мгла. И вечным стоят обелиском Два сломанных черных крыла. Но нынче в безоблачном мире, Земным загораясь огнем, Летают и «Ту -104» , И «лунники» светятся в нем. А . ПРЕЛОВСКИИ МОЯ СИИБЬР Ищу за моросью, за пылью долину с солнечной лукой, иду, воспитанный Сибирью, в ее таежный непокой. Она во мне перемешала полячки кровь и казака, она мой путь перемежала с дорогой друга и врага. Бывало, ноги были сбиты, бывало, в сторону несло, но крепнешь ты, когда испытан на родственность, как на излом. Я потому светло и крепко, с трудом, а не само собой срастался с ней корнями предков, своей любовью и судьбой. С ней, разделяя радость, горе, землепроходческий удел, я, как ручей, вступаю в море ее высоких дум и дел. ^©(зшййшшшааш<э Л. ЧИКИН Кто посильней — берись за вилы. А кто ловчее и умней — иди на стог... Я не был хилым, сноровки не хватало мне. И потому, что не был слабым, кричали мне: — Иди в тенек! А мы начнем, пожалуй, бабы... И зачинали бабы стог. Они полстога выводили и, утирая пыльный пот, мне говорили: — Твой черед! И тихо песню заводили. В той песне незамысловатой тоска сильней и боль слышней о тех, кто третий год в солдатах на той Великой и проклятой, фашизмом начатой войне. А на стогу крутом бессменно, ловка, умела и сильна, как на гранитном постаменте, стояла женщина. Одна. Отполирован теплым потом, вил деревянных черенок ладони жег... Но я работал — я копны подавал на стог. А это — не простое дело: совсем не каждому суметь одним движением умелым ее , копну, насквозь продеть. Потом продуманно и ровно тот груз рвануть к себе на грудь и вил затыльник заостренный успеть у ног своих воткнуть в траву... Теперь нужна лишь сила, покрепче взяться, а потом ее, копну, поднять на вилы и уложить на стог пластом. ...Я знал, что мне не будет смены. Я весь в поту, устал до слез. Везли , везли мальчишки сено, и стог душистый рос и рос. Но вот: — Кончай! И ср а зу легче. И сразу словно с плеч — гора. Мне бабы воду льют на плечи, Мне говорят: — Поесть пора. — Вот — молоко... — Отведай творог... — А ну, попробуй моего... Им всем давно уж е за сорок, а мне пятнадцать лет всего. И у меня гудят от боли все мускулы... — Н у как, привык? — Привык... — Ну то-то... Ешь поболе... Ведь ты один у нас мужик... Мужик... Расстаться с детством милым еще не вышел вроде срок... Вздыхали бабы. Брали вилы. И зачинали новый стог. А я, распаренный от зноя, уставший так — ни встать, ни сесть, шел к стогу, сложенному мною, клубнику вяленую есть. От солнца никуда не деться, оно палило, плечи жгло, и пахло сено близким детством, которое давно прошло.